Жанр: Автофикшен
Меня зовут Лукерья. Дама, как пишут в романах, бальзаковского возраста. То есть все
жизненные сюжеты вроде бы уже должны быть прописаны, герои расставлены, а
декорации — пылиться на чердаке памяти. Но у меня, видимо, экземпляр с браком:
сюжет все норовит свернуть в глушь, а вместо героев — медведи да комары размером
с шмеля. Я здесь, на Русском Севере, в экспедиции «Общего Дела». Восстанавливаю
старую часовенку, которую вековые ели, казалось, решили тихо вобрать в себя, как
вбирают болота забытые дороги.
Первые дни — ощущение стесненности, почти паническое. Мы как на острове:
крошечный пятачок отвоеванной у леса земли с лагерем, а вокруг — стена. Стена из
непролазной, в рост человека, травы, густого ёрника и болотной топкой хмары. Воздух
густой, сладковатый от гниющих ягод и влажного мха. Лес стоит частоколом, не
пускает взгляд дальше первых стволов. Даже небо — лишь узкая полоса между
макушками сосен. И тишина… не городская, а плотная, звенящая, в которой
собственное сердцебиение кажется невежливым шумом.
Но потом границы начинают расходиться. Словно сам лес, присмотревшись, решает,
что мы не враги, и приоткрывает потайные двери.
Первая разведка — по старой, почти сросшейся с землей гати. Ноги вязнут, но под
ногами — деревянные плахи, уложенные еще нашими неведомыми
предшественниками. Это как рукопожатие через века. А потом — змея. Небольшая,
изящная, гадюка-меланист, черная, как северная ночь. Замерла на бревне, выставив
язычок-антенну. Мы замерли вместе. Я не испугалась, только пронзила мысль: мы у
нее в гостях. Все верно. Разошлись мирно.
Дальше — больше. Лесные тропы, протоптанные лосями, ведут к сюрпризам. Вот
заброшенная охотничья заимка: сруб, вросший в землю, с провалившейся кровлей.
Внутри — ржавая печурка, жестяная кружка на подоконнике, осевшая за десятилетия
пыль на полу. Не запустение, а остановка времени. Тихое, негрустное ожидание.
А вот и дорога. Вернее, призрак дороги — две колеи, заросшие брусникой и
багульником, уводящие в никуда, к забытым покосам или таким же заимкам. Ходить по
ним — самое большое медитативное удовольствие. Шаг за шагом, глаз выхватывает
детали: кочка с лисичками-сестричками, внезапная поляна с иван-чаем, как розовое
облако, след на грязи — не собачий, побольше… Волк? Рысь? Сердце замирает уже от
другого — не от страха, а от острого чувства присутствия. Ты не один. Ты — часть
сложного, большого организма, который дышит, охотится, плодоносит прямо сейчас,
не глядя на тебя.
И грибы. Белые, как сливочное масло, прячущиеся под папоротником. Рыжики на
старом муравейнике. Подосиновики-богатыри. Сбор превращается не в добычу, а в
диалог: «Возьму этих троих, а этот, поменьше, пусть подрастет». Ягоды — морошка,
горящая на болотных кочках янтарем, черника, набирающая силу. Ешь горсть — и вкус
не сладости, а самой хвои, солнца и холодных ночей.
Вечером, возвращаюсь к лагерю, к запаху свежей стружки и варева из котелка. Руки в
ссадинах, спина ноет от тяжести бревна, но внутри — невероятная, детская радость.
Островок наш уже не кажется тюрьмой. Он — база. Плацдарм для открытий. И когда
ночью, в палатке, слышу недалеко хруст ветки и тяжелое сопение, то не сжимаюсь в
комок, а лишь прислушиваюсь. Это он, хозяин. Проверяет. И, кажется, пока принимает.
Бальзаковский возраст? Ерунда. Здесь, среди болот и звёзд, таких ярких, что их можно
черпать ковшом, я чувствую, что мой главный сюжет — про расширение границ. Не
внешних, а внутренних. И он только начинается.
жизненные сюжеты вроде бы уже должны быть прописаны, герои расставлены, а
декорации — пылиться на чердаке памяти. Но у меня, видимо, экземпляр с браком:
сюжет все норовит свернуть в глушь, а вместо героев — медведи да комары размером
с шмеля. Я здесь, на Русском Севере, в экспедиции «Общего Дела». Восстанавливаю
старую часовенку, которую вековые ели, казалось, решили тихо вобрать в себя, как
вбирают болота забытые дороги.
Первые дни — ощущение стесненности, почти паническое. Мы как на острове:
крошечный пятачок отвоеванной у леса земли с лагерем, а вокруг — стена. Стена из
непролазной, в рост человека, травы, густого ёрника и болотной топкой хмары. Воздух
густой, сладковатый от гниющих ягод и влажного мха. Лес стоит частоколом, не
пускает взгляд дальше первых стволов. Даже небо — лишь узкая полоса между
макушками сосен. И тишина… не городская, а плотная, звенящая, в которой
собственное сердцебиение кажется невежливым шумом.
Но потом границы начинают расходиться. Словно сам лес, присмотревшись, решает,
что мы не враги, и приоткрывает потайные двери.
Первая разведка — по старой, почти сросшейся с землей гати. Ноги вязнут, но под
ногами — деревянные плахи, уложенные еще нашими неведомыми
предшественниками. Это как рукопожатие через века. А потом — змея. Небольшая,
изящная, гадюка-меланист, черная, как северная ночь. Замерла на бревне, выставив
язычок-антенну. Мы замерли вместе. Я не испугалась, только пронзила мысль: мы у
нее в гостях. Все верно. Разошлись мирно.
Дальше — больше. Лесные тропы, протоптанные лосями, ведут к сюрпризам. Вот
заброшенная охотничья заимка: сруб, вросший в землю, с провалившейся кровлей.
Внутри — ржавая печурка, жестяная кружка на подоконнике, осевшая за десятилетия
пыль на полу. Не запустение, а остановка времени. Тихое, негрустное ожидание.
А вот и дорога. Вернее, призрак дороги — две колеи, заросшие брусникой и
багульником, уводящие в никуда, к забытым покосам или таким же заимкам. Ходить по
ним — самое большое медитативное удовольствие. Шаг за шагом, глаз выхватывает
детали: кочка с лисичками-сестричками, внезапная поляна с иван-чаем, как розовое
облако, след на грязи — не собачий, побольше… Волк? Рысь? Сердце замирает уже от
другого — не от страха, а от острого чувства присутствия. Ты не один. Ты — часть
сложного, большого организма, который дышит, охотится, плодоносит прямо сейчас,
не глядя на тебя.
И грибы. Белые, как сливочное масло, прячущиеся под папоротником. Рыжики на
старом муравейнике. Подосиновики-богатыри. Сбор превращается не в добычу, а в
диалог: «Возьму этих троих, а этот, поменьше, пусть подрастет». Ягоды — морошка,
горящая на болотных кочках янтарем, черника, набирающая силу. Ешь горсть — и вкус
не сладости, а самой хвои, солнца и холодных ночей.
Вечером, возвращаюсь к лагерю, к запаху свежей стружки и варева из котелка. Руки в
ссадинах, спина ноет от тяжести бревна, но внутри — невероятная, детская радость.
Островок наш уже не кажется тюрьмой. Он — база. Плацдарм для открытий. И когда
ночью, в палатке, слышу недалеко хруст ветки и тяжелое сопение, то не сжимаюсь в
комок, а лишь прислушиваюсь. Это он, хозяин. Проверяет. И, кажется, пока принимает.
Бальзаковский возраст? Ерунда. Здесь, среди болот и звёзд, таких ярких, что их можно
черпать ковшом, я чувствую, что мой главный сюжет — про расширение границ. Не
внешних, а внутренних. И он только начинается.
Комментарий к работе:
Работа